Below are the 20 most recent journal entries recorded in gringo_voir's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]

Friday, February 24th, 2012
2:30 am	This Side of Paradise Я читаю подряд Фицджеральда. "Великий Гэтсби", "По эту сторону рая", "Ночь нежна", "Рассказы джазового века". Все они о буржуазном обществе 20х-30х золоченного века, но во всех них главные герои, отражения самого автора, полны романтизма и наделены строгим моральным кодом, а разлитые лиричность, поэтика и гуманизм, кажется, заливают самые смелые из его утверждений, как бы остроумны они не были. И временами лишь хочется записать отдельную фразу и повторять ее потом, перекатывая с одной части языка на другую, как карамельку. В общем, так я готовлюсь к возвращению в Москву, как вы догадались. Как сказал мне один человек: "мне кажется, ты живешь на одном облаке и думаешь, не перепрыгнуть ли тебе на другое облако". Что же, я не против такой трактовки.  Первый роман Фицджеральна "По эту сторону рая", принесший ему огромную популярность, описывает его дни в Принстоне и начало его жизни после университета, и уже в этом романе, помимо блистательного остроумия главного героя Эмори Блейна, наделенного талантом читать других как открытую книгу и окутанного ореолом чувственности, можно найти эти волнительные описания, которые потом будут так характерны для романа "Ночь нежна". Здесь есть и ветер расставания, пронизывающий сквознячками сердце и зеленоглазая девушка, поющая Верлена на мотив собственного сочинения мокрому стогу сена: "Les sanglots longs/ des violons/ de l'automne/ blessent mon coeur/ d'une langeur/ monotone" (Издалека льется тоска скрипки осенней - и, не дыша, стынет душа в оцепененье. Час прозвенит - и леденит отзвук угрозы, а помяну в сердце весну - катятся слезы). Ноябрьский незванный дождь тут крадет у дня последний час и несет его в заклад старой процентщице ночи. Эмори грезит на волнах о "туманной стране, где солнце вечно струится сквозь пьяную от ветра листву" и думает о южных морях, где "наслажденье может стать укладом и смыслом жизни, где тени ночного неба и закаты отражают только состояние страсти - краски маков и губ". А в ответ на вопрос, что он делает на пустынной набережной, он всего лишь невозмутимо отвечает, что считает волны, ведь его специальность - статистика.  Но дорог мне этот роман оказался тем, что в нем можно было прочесть то, что мне и самому пришлось пережить за все это время в Принстоне, словно за почти сто лет ничего и не изменилось в этом кристальном университетском городке. Я читал про то, как студенты делятся на клубы, как много придается значения этой традиции и излишним манерам, и мне вспоминалась, как я однажды случайно зашел на вечеринку студентов Woodrow Wilson School - будущих политиков, политологов, советников итд - там они, все в костюмах и вечерних платьях, танцевали под неумирающий хит Alphaville "Forever young".  В книге Эмори рассказывали байку, что один студент "на рассвете, выйдя на университетский двор, пел тенором песни звездам", а я вспоминал как сам выбегал к фонтану часа в два-три ночи, и как потом спустя много времени люди говорили, что они слышали меня, а я замечал, что это должно быть был призрак здания экономического факультета, который поет только тогда, когда все ушли. Я читал про то как "однажды весной Эмори принялся сочинять стихи в садах больших поместий, окружающих Принстон, где лебеди на глади прудов создавали подходящую атмосферу и облака неспешно и стройно проплывали под ивами" и видел, как я писал в садах и на мостах озера. Фицджеральд описывал свободу и легкость летних дней, когда на двух машинах, студенты уезжали на океан, и как потом с ними на всю жизнь оставалось это чувство свободы золоченного мягкого света солнца на барашках волн и я вспоминал свои поездки на океан, все более редкие на старших курсах, хотя до океана здесь всего полтора часа. Также, как и Эмори, я когда-то сделал открытие, что готическая архитектура, вся устремленная ввысь, очень подходит для университетов и, прохаживаясь по университету, примечал тут и там смешных химер и горгулий: студента с завязанными глазами, читающего книгу; игрока на флейте - символ одного из книгопечаталей 15го/16го веков - размещенного на главной библиотеке; дракона, скованного цепью, на главной церкви университета - символ, восходящий к самой легенде о горгульях, в которой дракон уничтожал мирных жителей и в которой он был превращен в каменную голову и шею; бегущего футболиста; мартышку с фотоаппаратом, мартышку-клоуна и образованную обезьяну (said the ape as it swung by its tail, to its children both female and male "From your children my dears, in a couple of years, may evolve a professor at Yale"); наконец, головы футболиста и солдата - последнюю в посвящение всем тем, кто отдал свои жизни соврменному дракону - дракону войны. Я вспоминал о своих бесчисленных литературных разговорах, когда читал о том, что Эмори и его друг вели нескончаемую литературную игру, в которой Эмори старался, чтобы каждое его замечание звучало как эпиграмма, а Керри, прочитав Дориана Грея, изображал лорда Генри, ходил за Эмори по пятам и делал вид, что поощряет его порочные задатки и томный скучающий цинизм. Я вспоминал и то, как однажды, придя в библиотеку искусства и архитектуры, я сел перед юношей, изучающим Эль Греко, в своих продолговатых фигурах соединяющего одухотворенность византийских икон и яркость венецианских красок, и арлекинов Пикассо, вторящему немного самому Эль Греко. Альбом с Эль Греко был открыт на этой сентиментальной и трогательной картине, где Христос несет крест. Я помню, как я и сам медитировал сидя в потайной комнатке музея Метрополитан, напоминающую обстановку богатого аристократа, смотрел в глаза Христу и думал, что это могут быть и отражение небесного света и слезы, и что пальцы руки, нежно обнимающей крест, напоминают линии шеи, как будто чья-то другая рука обнимает самого Христа. Я вспоминал этого юношу с романтической прической потому, что в то воскресенье на его изысканной белой рубашке красовалась красная бабочка, и читая роман, я понимал, что вот так должно быть выглядел сам Эмори Блейн. Наконец, я вспоминал бесчисленные принстонские акапельные хоры, чьи мелодии и гармонии тонули в готических сводах и думал о том, что уже скоро я, как и Эмори с его другом, проговорю примерно такой вот текст, стоя рядом с одним из зданий, посвященных одному из американских героев: - В эти темно-синие ночи мы ведь бродили рука об руку с Барром и с Генри Ли [c Нэшем и с Кругманом написал бы я]... Да, именно темно-синие - отвлекся он. - Всякое яркое пятно испортило бы их, как ненужная экзотика. Шпили на фоне неба, сулящего рассвет, и синее сияние на шиферных крышах.. грустно это... очень. - Прощай, Аарон Бэрр! - крикнул Эмори, повернувшись к опустевшему Нассау-Холлу. - Нам с тобой случалось заглядывать в причудливые закоулки жизни.  Голос его отозвался эхом в тишине. - Факелы погасли, - прошептал Том. - О, Мессалина, длинные тени минаретами прочертили арену цирка... На минуту вокруг них зазвучали голоса их первого курса, и они посмотрели друг на друга влажными от слез глазами. - К черту! - К черту! ( Gargoyles ) (17 Comments |Comment on this)
Tuesday, February 21st, 2012
11:32 am	О гражданском обществе Не пожалейте времени и прочтите эту совершенно потрясающую статью из new york times о доверии, о компьютерных алгоритмах, о гуманизме и о том, как заменить рынок почек отрегулированным механизмом.  http://www.nytimes.com/2012/02/19/health/lives-forever-linked-through-kidney-transplant-chain-124.html?pagewanted=1&_r=2&hp (14 Comments |Comment on this)
Saturday, January 28th, 2012
8:31 pm	О "Меланхолии" и последнем романе Каннингема "Beauty is nothing but the beginning of terror" Rainer Maria Rilke. (эпиграф к "By Nightfall") "Сливки со сливками" (Ларс фон Триер о "Меланхолии") Пронзительный стон западной культуры достиг в моих ушах невыносимого звона. Я читаю про Тадзио и Ашенбаха, я читаю последний роман Каннингема, Бриан Жубер катает произвольную под саундтрек из матрицы (и становится понятно, что его эпоха позади, а я узнаю, что саундтрек называется - о, сюрприз - clubbed to death), я смотрю "Меланхолию" и вижу везде одно и то же - как красота и любовь сочленяются со смертью, как будто это сочленение стало уже какой-то константой нашей культуры, как два зеркальных лейтмотива из "Тристана и Изольды", объединенных в одну тему. Фон Триер играет увертюру снова и снова, Каннингем пишет про брата главного героя и его любовника "Who ever expected heroism from little Dan Weissman, handsome in his avid-eyed, narrow-faced way, something of the antelope about him; [...] Yes, the list goes on ... and no, Dan didn't mention his own first symptoms until after Matthew was gone. Who expected Matthew and this more or less random boy to become Tristan and fucking Isolde?" В голове Гиппиус надиктовывает стишок о том, что единый раз вскипает пена (любовь одна как смерть одна), Гэтсби падает с надувным матрасом в бассейн, оперные герои, полные любви, падают на сцену, часы из матрицы отбивают ритм. The list goes on indeed. Фон Триер высмеивает потребление красоты, насылает меланхолию (хоть в кавычках, хоть без) тем, кто воспринимает красоту как набор клише, потребный разве что на удовлетворение эстетического чувства, но его сознание раздваивается, как и раздваивается сознание Жюстин - она хотя и закрывает супрематистов Брейгелем в начале фильма, вдруг говорит в конце, что умирать под девятую симфонию Бетховена с бокалом вина пошло (как будто умирать, держась за руки, в шалаше-ковчеге чем-то менее пошло, как будто смерть не отменяет пошлость как таковую). Так и фон Триер, несмотря на все это высмеивание, строит неприлично гламурные кадры с неприлично чувственным светом - высмеивает эстетизм эстетизмом (и я невольно не могу не задаться вопросом, почему всем так нравится этот фильм, и неужели это из-за этой самоиронии). Каннингем продолжает ту же линию и говорит о современном искусстве: о том, как умирающая от рака Бэтт смотрит на работу Хёрста, озаглавленную "физическая невозможность смерти в сознании живущего" - четырехметровую акулу в формальдегиде; о том как в одном из клипов видеоинсталляции полноватый мужчина в костюме по дороге на работу уворачивается от целофанового пакета, развеваемого ветром; о том, как молодой, подающий надежды художник мастерит дорогостоющую, прекрасную урну, чьи немного аляповатые, карикатурные ручки указывают на ее несерьезность, и на чьей поверхности написаны аккуратно нанесены сорок сленговых терминов женского полового органа, хип-хоповая гомофобная и женоненавистиническая песня, манифест о разрезании мужчин и что-то омерзительное из поиска в интернете какого-то мужчины "for lactating women who'll squirt into his mouth".  И вот в противовес этому всему Каннингем дает главному герою, примерно сорокалетнему владельцу галлереи, брата жены: молодого, похожего на сестру в юности, блистательного Mizzy (родившегося как бы by mistake) - нового Тадзио. И Миззи - как планета "Меланхолия" у фон Триера - начинает трепетание души главного героя, немного разочаровавшегося в современном искусстве и немного влюбленного в красоту саму по себе. Миззи, это воплощение красоты, будет также сочленен со смертью - главный герой предсказывает, что он умрет от передозировки. В конце окажется, что и красота - не красота, а лишь орудие в руках плута и ловкача.  И кажется, что и фон Триер, и Каннингем мечутся от искреннего к иронии, от аутентичного к насмешке, но сбившись в порядке и степенях необходимой иронии, так и не могут в итоге сказать к чему они стремятся, что они хотят сказать. Каннингем пишет о катарсисе главного героя в конце, чувствующего, что наконец выпал снег за окном, но получается у него не очень убедительно. И, в общем, не знаю, что хочу сказать и я, поэтому побегу-ка я в шортах и футболке на скалодром - за окном плюс четырнадцать и никакого снега. ( Из первой эллегии Рильке ) (13 Comments |Comment on this)
Monday, November 28th, 2011
6:45 am	О выборах Мне кажется, на этих выборах стратегия очень простая: 1. Если хочется заявить свой протест на текущую политику, то явнее всего это можно сделать проголосовав за КПРФ. 2. Если хочется минимизировать количество голосов за ЕДРО, то надо голосовать за Справедливую Россию (кроме того, это не только будет ближе по идеологии чем КПРФ большинству моих читателей, но и сомнительно, что протест кого-то в ремле сильно волнует; хотя протест может интересовать самих граждан) 3. Если хочется сигнализировать несмотря ни на что принадлежность к правым идеям, голосуйте за Яблоко, но помните что половина вашего голоса уйдет Едру. Варианты остаться дома или испортить бюллетень - гораздо хуже. Такие дела. (4 Comments |Comment on this)
Thursday, November 17th, 2011
6:46 pm	Впереди густой туман клубится, и пустая клетка позади. В прошедшую пятницу я вышел рано утром, в полшестого утра, чтобы доехать до Нью-Йорка. Посреди оранжевых, ржавых и багряных литьев стоял пелесый туман, и в первый момент, как я вышел, я даже подумал, что это не туман, а гарь - мне почудилось, что московское пространство прошлого лета, прорвалось в Принстон. Я ехал в двухэтажном поезде и смотрел, как за окном восходит солнце, как оно начинает освещать внутренним светом листья на деревьях. Листья цвета всевозможных металлов: никелевых, золотых и бронзовых; листья всевозможных форм: остроконечных, овальных и круглых. Эти листья пролетали мимо окна поезда на большой скорости, и казалось, что это проносятся погоняемые ветром кусочки сгоревших рукописей. Рукописей, которые воскреснут следующей весной, ведь, как известно, рукописи не горят.  Я ехал на последние интервью, на видеоконференцию, которую устроили для меня, на те интервью, которые пришлось перенести из-за снежного шторма три недели назад. И я не мог удержаться от типичного для меня конструирования будущего - я загадал, что к 11:11 утра, в день, который полуромантические-полумистические характеры ждали с особым энтузиазмом, у меня будет второе предложение по работе. Я оказался неправ, практически сразу же после всех интервью, мне перезвонили, предложив работу, но в 11:51. Я шел по Нью-Йорку, какие-то улицы были перекрыты на Veterans' Day Parade, и моряки и летчики в форме весело общались друг с другом, возможно, вспоминая свои приключения в Ираке. Я шел по Нью-Йорку, и краны устанавливали знаменитую елку на Rockefeller Plaza. Я шел по прохладному городу, и мои глаза выхватывали кришнаита в ярко-оранжевой накидке - в этом большом яблоке он сам казался редким оранжевым листом. За последние две недели мне звонили из Москвы раз пять-шесть, и каждый звонок был минимум на полчаса. Мне рассказывали про то, как строилась железная дорога то ли в Бахрейне, то ли в Саудовской Аравии. Случайно, не зная про мои увлечения, обсуждая work-life balance, мне говорили, что многие мои коллеги вместе ездят в Италию на выходные послушать оперу. И вчера в ходе финального нокдауна мне позвонил глава московского офиса, увеличил фактически зарплату в полтора раза и сказал, в частности, что медицинская страховка распространяется на domestic partner без формального контракта. Я спрашивал его, что они делают, если видят признаки коррупции, я спрашивал про рост фирмы, про культурные и общественные проекты - и я в общем понимаю, что я всем доволен настолько, что даже не понимаю, чем я все это заслужил. Сегодня по дороге в прозрачно-голубой бассейн, я заметил под дождем, что осень готова выдохнуть в последний раз, что листья наконец налились последним оттенком пурпурного и уже скоро совсем осыпятся. У меня в ушах играла Adele, а в моих глазах стояла картина Моне. Гениальная картина гениального, уже совсем ослепшего художника, в конце лет перешедшего из импрессионизма в экспрессионизм. На ней уже отчетливо был виден финальный пожар внутри него. И я думал о Москве. Один мой друг высокомерно заметил мне, что мне не стоит рассуждать философскими категориями, что мне стоит спуститься с облаков и думать о конкретных людях, проектах, карьере. Мой друг при этом не замечает, как за разговорами о том, что в Москве надо на все смотреть свысока, чтобы не видеть не слишком приятную глазу фактуру, он вторит типичным пошлым разговорам, что важен размер твоего кошелька, а не тот город, где ты живешь. Он не замечает, как за разговорами о том, что он никогда не стоит на месте, он на самом деле перестал развиваться, как за заклинаниями "пустота всегда не ты" скрывается тот факт, что пустота всегда старается завоевать все большее пространство в тебе самом, и слишком легкая привычка к иронии и, тем более, цинизму, ускоряют этот бег все сильнее. И я думаю, подписывая контракт, справлюсь ли я со всем этим. В общем ждите меня в июне в Москве - это будет интересно. (43 Comments |Comment on this)
Thursday, November 3rd, 2011
2:33 am	On the move В связи с возможным преждевременным нахождением работы думаю не поехать ли куда-нибудь в декабре-январе. Посмотрел, есть ли дешевые билеты. Похоже, что варианты такие: Португалия (как там зимой?), Израиль (куда там кроме Сирии и Ливана еще не пускают с израильской визой?), Египет (боюсь большого количества народу), юг Италии, Аргентина и/или Патагония (не слишком ли жарко?). Куда вы планируете поехать? (30 Comments |Comment on this)
Tuesday, November 1st, 2011
3:19 am	Snow "I sat down and as looked out the window through the snow at the orange lights of the outermost houses of the outlying neighborhoods, the shabby rooms full of people watching television, and the last snow-covered rooftops, the thin and elegantly quivering ribbons of smoke rising from the broken chimneys at last seemed a smudge through my tears". Я должен был полететь в Бостон в эту субботу на финальный раунд интервью с одной из фирм, но я никуда в итоге не полетел. Я стоял у окна Newark International Liberty Airport и смотрел на совершенно серое пространство за окном, на бесконечные и яростные потоки дождя и снега и на рабочих в оранжевых куртках. Капли дождя падали на окно, сливались друг с другом, ускорялись и скатывались вниз, оставляя позади длинные хвосты, словно сперматазоиды из учебника биологии, хлопья снега высыпались как будто из ниоткуда, как будто из открывшегося портала где-то сверху, а люди спускались по трапу с самолета, кутаясь в куртки и не совсем понимая, в какую же часть света они прилетели. - Эвон-ка, налетело-то уже больше дюйму снега, - заметил мне по-английски одетый в простую охотничью куртку мужичок с седой бородой. Он летел в Мейн с пересадкой в Бостоне и видимо думал уже, что его бы там ждала рыбалка, или охота, или другие естественные радости простой мейновской жизни, но вот он должен торчать тут в ньюарке, в аэропорту то ли международной свободы, то ли в свободном международном аэропорту. Я смотрел на эту погоду и думал, что природа, видимо, немножко смеется надо мной. Это интервью должно было быть на позицию в московский офис, и этот худший снежный шторм для этого времени года за всю историю как бы говорил мне, что погодка в Москве тоже бывает переменчивой. Кроме того, к тому моменту я уже получил предложение конкурирующей фирмы, которое пришлось аккурат в мой день рождения. В тот день, после пяти подряд интервью, на ужине мне приносили кусок торта со свечой и весь народ вокруг пел мне happy birthday, а я, с лошадиной дозой адреналина, необходимой только на то, чтобы пройти все эти 5 часов интервью, спрашивал у директора московского офиса, почему же в Большом так редко ставят бельканто, и молодые певцы, такие как Дмитрий Корчак или Максим Миронов должны уезжать в Европу. Тогда на ужине, мы обсуждали тонкие, красивые пальцы Курентзиса и то, как он загнал оркестр на Дон Жуане, и говорили об открытии Большого. Дело в том, что во время интервью, еще до ужина, я довольно дерзко говорил ему, что хотел бы, хотя бы двадцать процентов своего времени тратить на культурные проекты в Москве, например, на оперу. И тогда он спрашивал меня, знаю ли я, что он входит в совет директоров Большого. Я не знал. Потому сейчас я переписываюсь с ребятами оттуда, и в этих деловых имейлах мы говорим о Пастернаке, Набокове и гражданине-поэте. Мне говорят, что, вероятно, моим ментором будет лучший ментор в Восточной Европе, и что мне обеспечат всю необходимую поддержку и внимание. Мне говорят, что мой офер откалибруют на офер конкурентов, если тот будет значительно выше. Мне говорят, чтобы я не валял дурака. Я смотрю на природу вокруг - на эти ручьи с крыш и подтеки на траве, на еще зеленые деревья, засыпанные снегом. Я вдыхаю гулкий воздух и воображаю, что сейчас откуда-то выскачет розовый конь, на котором можно будет совершенно по-есенински проскакать. Мне немного жалко прощаться с этой разлитой хрустальностью вокруг, с этим сладким запахом земли. Но в какой-то момент я понимаю, что решение уже созрело. И я понимаю, что несмотря на октябрь, кажется, что вокруг апрель. А это значит, что вокруг весна. (11 Comments |Comment on this)
Sunday, October 23rd, 2011
2:31 am	Observation deck У меня начинается сезон интервью. Сегодня я был в Чикаго, в понедельник я буду в Нью-Йорке, а во вторник -  в Филадельфии. И если кто-то мне бы сказал года три назад, что у меня будут интервью с этими компаниями я бы очень удивился. Именно поэтому так важно не терять перспективу. Именно поэтому сегодня после полутора часов интервью и перед самолетом, я так хотел попасть на самый верх Sears Tower, чтобы посмотреть на все чикагское сверху. Я пишу имейлы о шахтах и костюмах hilfiger, решаю задачи с бегаюшим вдоль озера драконом и слушаю, как в парке Чикаго мне кричат, что я очень похож на Нила Патрика Харриса (вот что делает с человеком костюм). В моих ушах звучит "Don't stop me now". (14 Comments |Comment on this)
Sunday, October 9th, 2011
2:40 am	Poor, horny, depressed "Поспели грецкие орехи. Первая наша книга в новом сезоне — «Что будет после смерти». Вчера меня чуть не сбил грузовик. Когда верещит сирена пожарной машины, всегда полсекунды думаю, что это за мной." Когда-то моя подруга Маша рассказала мне, что PhD расшифровывается именно так. И это, конечно, стало главным лейтмотивом самоиронии студентов о Принстоне. Но ирония возможна лишь тогда, когда она близка к реальности, и вот недавно мы выпивали, вспоминая жизнь одого из студентов нашего факультета, который в этом году не вернулся обратно. И все это было довольно светло, но кто-то вспомнил, что Сатору часто шаркал ногами, и когда ему говорили, что ему надо поднимать ноги вверх и переставлять их, он отвечал, что он старается, но это не так просто. А я все смотрел на сложенную шахматную доску и на часы на ней, и в голове у меня вертелась песня о том, как разбился самолет с Buddy Holly и о том, что бар "Причал" высох. В Принстоне люди немного теряются, чем старше они становятся, но в Принстоне можно говорить о чем угодно. Здесь во время ланча я разговариваю о квантовых компьютерах и в местном баре обсуждаю заказ Флорентийской республики Леонардо да Винчи и Микеланджело, где первый изобразил смешение людей и коней в битве, а второй - момент, когда оголенные мужчины, услышав, что в Италию вторглась французская армия, выскакивают из бассейнов и хватаются за оружие. Здесь можно разговаривать о теоритеских моделях вселенных, которые, как пузыри в кастрюле, плавают на расстоянии друг от друга и имеют разные физические константы. Здесь мой друг Ваня рассказывает мне о любовных страданиях у Сократа, а его девушка рассказывает мне о том, как компьютеры должны определять главные темы статьи. Я люблю говорить на все эти разные темы и рассуждать о том, как лучше всего описать геометрически различия в символизме и акмеизме. Ночью я пишу подруге в Церне и спрашиваю у нее, как там бозоны Хиггса. Она отвечает, что с бозонами пока неясно, конечно, но вот тахионы вроде как открыли. И перед тем как заснуть совсем, я понимаю, что для того чтобы двигаться быстрее света, надо иметь мнимую массу. Тогда никакие силы не будут способны тебя остановить. И тогда же я понимаю, что это - в теории. На практике многие думают, что открытие тахионов - лишь следствие праздников молодого вина. И уже совсем засыпая, я понимаю, что эту версию о тахионах еще долго не смогут опровергнуть. (6 Comments |Comment on this)
Sunday, September 4th, 2011
9:32 pm	Смотрите мы упоены вином, которого не влили. Вчера ole_lock_eyes вдруг сказал, что я умею писать стихи (что на самом деле я делать не очень-то умею и что дается мне со скрипом и за что в любом случае мне надо пускать пулю в лоб) и что я поэт, кем я, конечно, не являюсь. Но поскольку я когда-то обещал тебе стишок и поскольку надо как-то выкручиваться, вот тебе, мой дорогой, ученическо-мандельштамовское: Истончается август. В открытую фортку Милосердное солнце роняет гостинцы. Расплескалась медовая нежность на водах, И лилейную сладость лакает земля. Время тает во рту. Золотою оберткой В голубых остывающих джинсах Теплота алых уст сохраниться, как в сотах Спелость розы хранит полевая пчела. (6 Comments |Comment on this)
Tuesday, August 2nd, 2011
1:03 am	Хама Я плохо разбираюсь в сирийской политике, но я помню, как год назад я читал большую обзорную статью в new york times, что Сирия - уже совсем другая страна, что люди там теперь живут свободнее и что новый президент проводит реформы. Я помню, что эта статья сопровождалась фотографией мечети Умаядов в Дамаске, где женщина в платке посреди колонн и мраморного, натертого до блеска, пола смотрела в полное ласточек небо. Я помню, как молодой Хассим из Босры, приехавший обратно из Дубаи, чтобы развивать свой строительный бизнес, говорил мне, что Башир не похож на отца, и что, хотя и было время, когда сирийцы боялись американского вторжения, теперь они не боятся, потому что нынешний президент гораздо более умеренный политик. Я помню и как я приехал в Хаму, и как очень бедный пожилой человек вдруг стал объяснять мне, как работают нории, огромные колеса, доставляющие воду из низкой реки в акведуки. Колеса, спроектированные давным-давно и вот уже пятьсот лет поднимающие воду под воздействием только механической энергии. Он говорил мне, что весь город уже привык к их характерному гудению, и что, когда они перестают слышать этот гул, они вдруг начинают тревожиться. Этот человек был очень беден, он был одет в просто белый халат, и его волосы и борода были абсолютно седые. Мы пошли в местный парк, поднимаясь все выше и выше. Был то ли вечер пятницы, то ли субботы, и очень многие молодые люди пришли тогда туда же, они пили пиво и весело перебивали друг друга. Я через какое-то время стал расспрашивать его о том, что случилось в 1982м году, когда организация "Братьев мусульман" объявила мятеж, и Хафез-ал-Асаад решил оккупировать Хаму и ввести танки. Тогда все жители должны были покинуть свои дома и жить два месяца вне города без денег, воды, электричества, лекарств, иначе они считались сторонниками "Братьев мусульман". В Хаме тогда был разрушен почти весь старый город, и погибло по меньшей мере десять тысяч человек, а многие считают, что, скорее всего, около сорока тысяч. Этот человек просил меня забыть все, что он мне рассказывал - очевидно он лучше чем Хассим понимал, что пока в его стране изменилось не так много. И в ответ на мою просьбу взять вымышленное имя, он попросил назвать его в моих заметках Мишель. Я и сейчас помню его настоящее имя. Он работал банщиком в местном хамаме и звал меня попробовать это доступное местное развлечение, но я был в Хаме всего лишь полдня, и должен был уезжать следующим утром. Впрочем, скорее всего, я бы просто не рискнул пойти. Он говорил мне на прекрасном английском, как по вечерам иногда он наливает виски в стакан, смотрит в телевизор на красивые, молодые тела и ждет, пока в голове не начнет ритмично стучать цыпленок - ему был нужен свой собственный гул, чтобы не тревожиться. На следующий день я пошел погулять по тому что осталось от старого города. Я заходил в небольшие галереи местных художников, и в одной из них я очень долго смотрел на одну картину. Я сказал, что эта картина очень хороша, и тогда художник, нарисовавший ее, спросил меня, рисую ли я сам. Я помню эту картину и сейчас. Она была нарисована почти что в стиле кубизма, в ней четко выделялись геометрические фигуры, хотя и не было типичного взгляда с разных сторон на одни и те же объекты. На ней была изображена вечерняя площадь, и дома вдалеке. На этой площади было две фигуры. И чем дольше я смотрел на нее, тем лучше понимал, что эти две фигуры сошлись в танце, посреди города, и что на какой-то момент, эти две фигуры стали смыслом и продолжением друг друга - в этот момент их как бы обволок прозрачный шар, закрывший их от города и его гула. Эти две фигуры, танцующие танго, приковали мой взгляд, и мне казалось, что я вижу их со всех сторон, и смысл всего вокруг воплощен именно в них, и дома вдали от них лишь вторят их движению. И сейчас, когда я вспоминаю эту картину, мне кажется, что этот прозрачный шар вокруг них переливался радужными красками. Как переливалась радугой вода, падающая из углублений в нориях, в тот день. Как сверкали радужными красками выдуваемые детьми мыльные пузыри, которые позже я видел в Бейруте, еще одном городе, узнавшем что такое война. Как играли на солнце пленки на обычных городских лужах, когда в них попадали капли бензина из машин, следуя тому простому явлению, которое так удивляло и так завораживало нас в детстве. (3 Comments |Comment on this)
Wednesday, July 20th, 2011
10:22 pm	О пафосе (филологическое) Мы разучились говорить о чем-либо серьезно - писал недавно martintorp и, хотя его теория о том, что в этом виновата большая разница между богатыми и бедными и, как следствие, необходимость подтверждать свой статус показным цинизмом и иронией, кажется мне немного надуманной, с изначальным тезисом сложно не согласиться. В последний мой приезд я впервые услышал доносящееся отовсюду, скоблящее мне слух, как когти по стеклу, слово "печалька". В современной жизни нет экзистенциальной тоски, депрессии или печали, хоть светлой, хоть безысходной, - есть "печалька". И это, конечно, всего лишь маскировка страхов и комплексов, как стишки про маленького мальчика на лифте или как тексты леди Гаги, где страх быть отвергнутым в любви превращается в "this will be a famous chase until you love me, paparazzi", а страх показать собственное лицо и быть осмеянным впоследствии превращается в "poker face". Но самым показательным словом, отражающим эту потерянную серьезность и приобретенный цинизм, словом без которого немыслимы стихи или опера, близкие мне, является слово пафос, и особенно его производные: пафосный и пафосно. Восходящее к греческому πάθος, означающему страдание и страсть, оно "использовалось в риторике как манера или способ выражения чувств, которые характеризуются эмоциональной возвышенностью, воодушевлением". Аристотель развил это понятие, как прием риторики, когда трагедия героя рождает в зрителе ответные эмоции сопереживания. Отсюда изначальное английское значение слова "pathetic" - жалкий, то есть достойный сожаления, и последующей значение его же как "достойный презрения". Позже Гегелем это слово стало трактоваться шире и включило в себя не только трагическую коннотацию, но и торжественную, героическую. Однако, по-видимому, в советское время пропаганды, официоза и пустой риторики это слово (и прилагательное пафосный взамен изначального "патетический" - где теперь моя соната Бетховена?) приобрело оттенок чрезмерной, ложной, неуместной возвышенности тона и торжественности. Пафосный политик стал лицемерным и фальшивым, достойным презрения, и в этом смысле жалким - и круг значения слова в английском и в русском языках как бы замкнулся. Настоящая эрозия смысла и катастрофа слова произошла уже, видимо, в российское время. Я вбил слово "пафосный" в яндекс и посмотрел первые десять ссылок. Словарь lenta.ru, вышедший на десятилетие ресурса, дает такие трактования, связанные в основном с идеей чрезмерной торжественности или фальшивости: Пафосный - нарочитый, преувеличенный, неуместно пышный (о наряде); с участием неуместно солидной публики (о вечеринке); принимающий себя слишком всерьез (о человеке). Но, что интересно, словарь молодежного сленга помимо уже известных значений восторженности или фальшивости (Ни кому не секрет что пафосные — самые сексуальные девченки; Автор сыграл на самых низменных пафосно-сентиментальных чувствах), вдруг дает значение престижности (Пафосный герой одевается стильно и готично. Пафосный игровой ноутбук), сочетаясь в этом значении с просторечным "понты", как с чем-то с одной стороны фальшивым и ложно значимым, с другой стороны необходимым для подтверждения статуса. И потому прекрасный ресурс lurkmore вынужден объяснять, сопровождая кадрами с пронзенным стрелами Боромиром, что пафос - не понты. Впрочем, пытаясь приблизить это слово к его изначальному смыслу, этот ресурс в основном исследует пафос в массовой культуре, в китче: "Для этого служат Пафосные Моменты: возвышенные Монологи, В Которых Каждое Слово Надо Писать С Большой Буквы; сопровождать их надо слоу-мо и надрывной симфонической музыкой. А уж если герой умирает, то не блюя кровью и коченея, а произнесет Прощальный Монолог, закроет глаза и резко запрокинет голову, как будто ему выдернули питание." И еще: "Наиболее годные примеры пафосного кино встречаются в псевдоисторических боевиках типа sword&sandal (ЗОО спартанцев, Гладиатор, Храброе сердце, ну и, конечно, он самый). Тут даже придумывать ничего не нужно: отцы уже все и так красочно расписали, детям осталось только добавить компьютерной графики и пафосных фраз — «Приди и возьми!»; «Наши стрелы закроют от вас солнце — Мы будем сражаться в тени!»; «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет!», а в самый главный момент что-нибудь вроде «Это СПАРТААА!!!111адинадинадин». Чувствуешь, анон, сопереживание? Хочется взять меч и уебать парочку ни в чем не повинных персов? То-то. Это пафос, сынок." Почему эти ножницы слова "пафос", зажатого между идеями фальшивости, ложной значимости и престижности с одной стороны и китча с другой стороны, меня так волнуют? Дело в том, что мне иногда кажется, что когда происходит такое размывание языка, когда из-за замусоренности слов мы больше не можем больше говорить о чувствах, вызванных оперой или стихами, немыслимых без пафоса, сентиментального, трагического или героического, когда говоря о свободе или гражданском обществе, выступающий должен предварительно сказать "простите за пафос", то эти чувства и эти понятия неизбежно умельчаются, дискредитируются, оказываются зараженными инфекцией цинизма и пошлости, и, в конечном счете, становятся нам все менее доступными и уходят из нашей жизни. И тогда, когда я думаю об этом, на ум мне почему-то приходят строчки Бродского о фонтане героям обороны Ханко, и о похожем замещении: Здесь должен быть фонтан, но он не бьет. Однако сырость северная наша освобождает власти от забот, и жажды не испытывает чаша. Нормальный дождь, обещанный в четверг, надежней ржавых труб водопровода. Что позабудет сделать человек, то наверстает за него природа. И вы, герои Ханко, ничего не потеряли: метеопрогнозы твердят о постоянстве Н2О, затмившем человеческие слезы. (16 Comments |Comment on this)
Thursday, June 23rd, 2011
12:30 am	И бирюзовая вуаль небрежно брошена на стуле. Я приехал обратно в Принстон, где все, конечно, очень просто: "Здесь можно жить, забыв про календарь,/ глотать свой бром, не выходить наружу/ и в зеркало глядеться, как фонарь/ глядиться в высыхающую лужу." И я сейчас готовлюсь к следующей осени, к академическому рынку труда, и пишу и читаю статьи про локально робастный дизайн механизмов с бюджетным балансом: conservative vector field, integrability for miltidimensional types, supermodularity, лямбда-оптимальность на дельта-рационализированных стратегиях - и все это недалеко от фонтана, где резвятся дети, где родители играют в бадминтон и где местные парни подпрыгивают на скейтах, пытаясь перевернуть его несколько раз в воздухе и встать на него снова. И в эти летние дни кажется, что все замедленно, неуловимо: ароматы цветов и деревьев как легкий запах маминых духов, ветер с озера, но веющий как будто с океана, движения скейта в воздухе как в замедленной съемке, что можно посчитать число оборотов, молодые тела, с едва наливающимися мышцами - и кажется, что как будто сам оказался в первый раз в аквапарке, в Греции, и тебе только двенадцать. Поэтому, насколько возможно, следуя красивому-красивому и проповеднически-пустому "Древу жизни", двигаясь "путями естества и благодати", я днем оптимизирую, а вечером разговариваю о Новом Орлеане, о Теннесси Уильямасе и "Трамвае "Желание", пью шампанское и провожаю подругу в Австралию, где она будет профессором, почти как героиня Малика парю вокруг деревьев, и совершенно неожиданно для себя вдруг снимаюсь в фотосессии: ( Фото ) (20 Comments |Comment on this)
Saturday, June 11th, 2011
3:33 pm	Now is the winter of our discontent made glorious summer by this son of York Я почему-то всегда удивляюсь той неожиданной радости и тому подъему, которые я испытываю приезжая обратно. Когда я стоял у паспортного контроля в аэропорту Кеннеди, к работнику таможни подошел другой и попросил разменять пять долларов. Тогда мой немного пожилой, седоватый и располневший герой вдруг достал пачку однодолларовых банкнот и не спеша наменял второму. "Он просто ходил вчера в стрипбар," - с легкостью поведал мне более молодой. А пять минут спустя, когда у других ребят, работающих в homeland security, я спросил, как пройти к airtrain, один из ребят улыбаясь показал мне, а второй, задрав джинсу на одной ноге, спросил и моего совета, что я думаю о его икроножной мышце - и я с огромным чемоданом и рюкзаком, и симпатичные ребята смеясь отвечали ему, что с ней все в порядке. И вот в этот момент, я понял, что я вернулся в Америку. И за прошедшие сутки мне все кажется, что дышать стало намного свободнее. И тогда, когда Заур, прочитавший, наверное, больше всех книг из моих друзей, говорил мне, что хочет пойти в канадские лесорубы, раз уж его давняя любовь вдруг взяла и выиграла Евровидение (о чем она предупреждала его еще лет десять назад), а я говорил что тогда уж лучше в Орегон, и мы напевали песенку о том, как мы воротимся в Портленд. И тогда, когда мне вдруг сразу предложили в семь утра свою личную фотосессию и спросили про мой опыт как модели. И тогда, когда я беседовал с голубоглазым Мэттом, который вдруг решил меня срочно проведать перед своим отъездом. Мне кажется, что может и я стал за прошедшие три недели в Москве свободнее, как будто мой последний визит в Москву не прошел даром. И помимо традиционных промышленных запасов чая и книг, которые я привез, на моих ключах висит сейчас шнурок burberry от духов -  сентементальный подарок одного двадцати однолетнего парнишки. Ему нечего было подарить, и он просто снял этот шнурок со своих ключей и повесил на мои. И мне нравиться иметь его при себе, хотя я точно и неуверен, почему я решил его сохранить, ведь мы, конечно, из совершенно разных миров. Но, наверное, это потому, что в какой-то момент в пропаганде, когда я спросил его, что он собирается делать в будущем, он без всякого кокетства или просьбы в голосе серьезно сказал - ехать к тебе. (11 Comments |Comment on this)
Wednesday, June 8th, 2011
6:19 am	У кого под перчаткой не хватит тепла Я думал изначально, что уеду еще в прошедшую среду, максимум - в субботу, но вчера, когда я сидел в Стрелке, Ponyexpress обрадовал меня тем, что паспорт вышел из посольства, но забрать его я не смогу и он придет мне домой сегодня. Так что я еще до пятницы остаюсь в Москве. Впрочем вчера эта новость меня несильно расстроила - после бессонной ночи и после утренней прогулки по Бульварному кольцу и по Тверской, после ритуального осматривания нужных и ненужных мне книг в "Москве", я лежал в шезлонге на крыше этого бара, справа от меня под припекающим солнцем загорала француженка, слева девушка в темных очках и тонкой-тонкой сигаретой в руке говорила подруге по мобильнику, что здесь очень хорошо, а передо мной сверкали купола храма Христа Спасителя и Москва-река, проплывали туристические пароходы с танцевальной музыкой, и казалось, что даже тополиный пух сюда практически не долетает - и мой метафизический ночной ужас, что я никогда не уеду из Москвы, а мои друзья и знакомые все чаще будут почему-то отменять наши встречи, совершенно отступил. Жизнь в Москве, в этом мистическом мегаполисе, в этой черной дыре, заглатывающей все больше материального и нематериального, и подверженного благодаря этому необъяснимым физическим законам внутри ее, как если бы тут стояли гигантские искажатели, кривые зеркала и искривленные магнитные поля, вообще часто описывается словом "вопреки". Это жизнь вопреки прошлогоднему летнему смогу и дыму, покрывшему Москву словно гигантский ночной клуб заполнил все пространство, а ночь прорвалась в день, и вопреки двухмесячной очереди на кондиционеры этим летом. Вопреки декабрьской сантиметровой наледи, моя подруга Лена, забравшись через пассажирскую переднюю дверь, вышибала ногой водительскую, и тем же декабрем вопреки полному отсутствию информации и скотскому отношению к пассажирам, люди устраивали марш синих тазиков и шутили про отсутствие электричества в Домодедово "уезжая последним из страны, не забудьте выключить свет в аэропорту". Вопреки пробкам и мигалкам, на Ильинке, где так много правительственных зданий, машины с ведерками и машины с проблесковыми маячками шли через одну. Вопреки развлекай-тв с все увеличивающейся долей развлекательных программ и сериалов, на концерте Muse тридцать пять тысяч человек хором пели "they will not force us, they will stop degrading us, they won't control us, we will be victorious", а Кирилл после говорил мне, что для него этот концерт был как глоток свежего воздуха. Наконец, вопреки засилию рекламы, которая в этот мой приезд смотрела на меня не только сверху или сбоку, но и снизу, переместившись на асфальт, на все эти "реклама как два пальца об асфальт", "научитесь тайскому боксу и танцевать hip-hop" и на особо обильные в центре размашистые надписи "ясновидящая" (интересно, дойдет ли до Красной площади или хотя бы до сити), народ отвечает социальным "алкоголь разрушает мозг" и поэтическим "хуй войне", а на винзаводе приготовлен специальный коллаж из афиш, где каждый может вписать в приготовленное место свой ответ рекламе. Каждое явное физическое действие рождает здесь противодействие, но уставая немного от этого театра абсурда, люди пытаются спастись кто чем, но на самом деле, кажется, лишь остаются в этом абсурде. Кто-то, как моя подруга Юля, уходит в работу - каждый понедельник в шесть утра она пять часов едет на такси из Москвы в город Выкса, чтобы там в спецовке a la наша раша и кондовых ботинках ходить по металлургическому заводу с тридцати пяти градусной температурой и внедрять оптимальные процессы. Она работает там по семнадцать часов, питается там в заводской столовой, где каждый салат заправлен майонезом, живет в непонятном месте, каждую пятницу едет обратно на такси и говорит мне, что, во-первых, не очень понимает для чего она все это делает, а, во-вторых, не очень знает, как потратить заработанные деньги за выходные. Кто-то уходит в поиск новых, но не астрономических, тел. Мне в какой-то момент было нечего делать, и мне было любопытно установить Grindr, от которого многие в таком восторге. Я поместил в качестве главного фото снимок из Амстердама, где я вишу рядом с памятником работнице борделя. В этих веселых пятнашках я выбрал одного парня в темных очках, и написал ему, и спросил, есть ли у него еще фото. Мы знакомы, - ответил он мне. Немного подумав, я понял, что это моя первая любовь. Теперь он пишет, что ему не тридцать один, а двадцать семь, имеет второй профайл и подписывается там как masculine hunk. Возможно поэтому Юля говорила мне, что надо просто уезжать каждые вторые выходные куда-нибудь за границу и, возможно, поэтому на фотовыставке "Мир глазами россиян" в Тверском Бульваре всего лишь два снимка Москвы, да и то с вертолета. Возможно поэтому люди предпочитают снимать Исландию, Шотландию, Новую Зеландию, Канаду, Китай, и Камчатку. И может поэтому к фото "Дом моей мечты" шел следующий текст: ( Дом моей мечты и другие картинки ) (22 Comments |Comment on this)
Monday, May 30th, 2011
7:03 pm	Сюжет для небольшого рассказа <<...Никому не служи, никого не слушай, Даже если тебя позовут в мужья. Как взрывается мозг – это знают ушлые Застрелившиеся из ружья Персонажи Чехова. Не проси, не бойся, Продолжая классическое, не верь. И тем более – не удивляйся, Когда после этого укажут на дверь. – Проходи, не стесняйся. Никого не грузи, не учи, не мучай, Вообще, не смеши. На небесах уже оказались лучшие, А здесь – все хороши. >>   Елена Фанайлова "Чайка" в Сатириконе - это современный спектакль и современное искусство. Но не в том смысле современного искусства, когда автор берет две локальные темы, пытаясь их скрестить и получить какой-то новый смысл, словно пытаясь попасть по катящемуся слеклянному шарику другим шариком и прислушаться к получившемуся звону. Такое искусство можно в обилии наблюдать хотя бы на Винзаводе, где художник-концептуалист выставляет, например, серию автопортретов, нарисованных с завязанными глазами, символизируя тем самым художника-неумеху, не знающего что нужно смотреть еще и на себя и на свое отражение в самом рефлексивном жанре, а не просто брать кисть в одну руку, а палитру в другую. Нет, "Чайка" - современна, прежде всего, потому что рассказывает о жизни вокруг нас, и как настоящее искусство помогает выйти куда-то за пределы узко поставленной темы, так что, идя в полночь после спектакля по Марьиной Роще, пытаешься понять, что же только что с тобой произошло, и начинаешь давать себе новые обещания. ( Read more... ) The ocean rolls like thunder, the tempest pulls us under The dogs are howling but it's not too late As broken structures rust, false idols turn to dust All lies in ashes but it's not too late   е (3 Comments |Comment on this)
Friday, May 27th, 2011
12:46 am	В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом Выставка «Диор: под знаком искусства», несмотря на весь лоск, зеркала и блестки, несмотря на Пушкинский музей, превратившийся в дорогой бутик, и на гламурных юношей и девушек, прохаживающихся вдоль египетских саркофагов, сумочек, высекаемых из грубой каменистой породы, инсталляций "чувственный оргАн" и невероятного портрета самого Диора, сделанного пеплом китайским художником и  напоминающего обычную фотографию, есть выставка прежде всего об огромном труде и о поэзии. Ведь именно так Диор создавал образ женщины как целостный поэтический образ, продуманный от архитектуры платья до последних штрихов, до аромата духов и до цвета губной помады. Потому, помимо роскошных платьев, закручивающихся в спираль или колышущихся словно от порывов ветра, расшитых тюльпанами или украшенных огромными крыльями из тюля на спине, следующих русскому фигуративному искусству или ориентализму, вытекающему из картин Матисса и русских сезонов начала прошлого века, я поражался взаимосвязи мелочей, когда амфоры духов напоминают женский силуэт New Look, придуманный Диором, а их название гармонично сливается с названием дома – “J'adore, Dior”. Когда утонченная Леди Ди берет с собой маленькую сумочку от Диор, и тем самым дает начало новой линии женских сумочек, изящных и неприметных. Выставка организована довольно умело, так что в какой-то момент, смотря на рисунки Диора и на фотографии платьев с этих рисунков, кажется что ты попал в какое-то волшебное веретено, где одно перетекает в другое, и платья, сгруппированные по определенным темам, представлены рядом с картинами, вдохновлявшими мастера. И хотя иногда кажется, что некоторые картины не очень уместны – мы обсуждали с одной обаятельной хранительницей, что Диор, конечно, мало что заимствовал у Сезана или Пикассо и уж тем более у современных художников –  по самым изысканным платьям можно заметить как Диор следовал более классическими Шассерио или Винтерхальтером (в секции, посвещенной балам, висит его портрет прекрасной Римской-Корсаковой) и вдохновлялся временем «Belle epoque» и образом Марии-Антуанетты. Я провел на этой выставке очень много времени, наблюдая за платьями и пытаясь разобраться в чем-то, в чем я ничего не понимаю, но уже в самой последней комнате, посвященной духам, я долго стоял у стены с четырьмя видео, рекламирующими духи и туалетную воду. Натали Портман нежилась в постели с каким-то красавчиком, Шарлиз Терон бесконечно шла по коридору, сбрасывая с себя украшения, чувственным шепотом произнося j'adore Dior, Джуд Лоу ехал на таинственную встречу в спортивной машине. А рядом, как раз напротив той самой обаятельной хранительницы, которая шутливо сетовала на то, что несмотря на увлечение миром высокой моды, она так и не стала принцессой и которой я также шутливо отвечал, что Диор просто не успел сшить ей платье, - рядом с ней, на последнем экране, загорал молодой человек вдоль бассейна с прекрасным видом на природу, которого я не смог узнать в лицо. Каждая линия его стройного и смуглого тела говорила о чувственном наслаждении, его двойник, вылезающий из бассейна, и, видимо, обрызгивающий горяченое тело героя, дышал сексуальностью, а удивленный взгляд самого героя говорил о еще сохранившейся невинности и искренности. Я посмотрел на табличку и с удивлением понял, что в рекламе L'Eau Sauvage 2010 года взяты кадры из фильма "Бассейн" 1969 года. И уже дома я узнал, что на все вопросы о том, не слишком ли рискованно использовать в современной рекламе кадры сорокалетней давности, дом Диор отвечает очень просто - миф Алена Делона живет вечно. (1 Comment |Comment on this)
Tuesday, May 24th, 2011
8:32 am	Maydays Я прилетел в Москву и позади уже абсолютно прекрасный концерт Muse, билет на который я купил случайно за три часа до начала концерта, хотя Кирилл говорил мне, что все билеты раскуплены два месяца назад (Олимпийский и правда был весь забит) и воскресная пропаганда. А впереди: 25 мая, среда, около 14:00 - "Dior: под знаком искусства" в Пушкинском. 26 мая, четверг - Жизель в Большом? (оказалось, что там танцует новый гениальный солист Большого Иван Васильев, способствовавший прошлогоднему фурору Большого в Лондоне, но билеты какие-то очень дорогие) 27 мая, пятница - выставка "New York minute" в Гараже и "Чайка" в Сатириконе (это близко друг к другу) 28 мая, суббота - Винзавод, "Дядюшка Бунми", Cтрелка, финал лиги чемпионов (куда лучше пойти?). Я бы еще может сходил на "Поэзию" Ли Чхан Дона или на "Служанку" Им Сан Су. В перерывах ни с того ни с сего, вдруг, поются песни о том, что мы хотим быть миллиардерами (Glee), и о том, что мы вырвались из плена ("Маэстро"). И если вы не испугались, то присоединяйтесь! (12 Comments |Comment on this)
Tuesday, April 26th, 2011
3:48 am	Транссиб Знакомые французы с моего факультета решили проехаться на три недели по транссибу и на неделю в Москве в июне. Есть ли какие-нибудь рекомендации? (14 Comments |Comment on this)
Wednesday, April 20th, 2011
4:11 am	Come up, Kinch! Come up, you fearful jesuit! Я вот сейчас, наверное, нарушу все правила хорошего тона и буду говорить очевидные и банальные вещи с упором в сентментальность, но почему-то никто вокруг их не говорит, и от этого мне начинает казаться, что люди, говоря не о том, забывают о чем-то более главном. Я - не религиозный человек, скорее агностик. Я никогда не понимал этих пассажей Достоевского "если Бога нет, то все дозволено", и мне всегда казалось, что неважно во что веришь, если последствия этой веры одинаковы. Кроме того у меня есть стандартный багаж чересчур религиозных родителей, не вполне согласных с моими эстетическими убеждениями. Но в последнее время нападки на религию вызывали у меня скорее некоторый внутренний скрежет, который я не вполне мог объяснить. И вот так случилось, что сегодня в френдленте это мое чувство попытались объяснить сразу двое: martintorp  , который говорил о противоречивости тех, кто обвиняет религию в эскапизме, хотя сами бегут от самих себя, цепляюсь за любые внешние конструкции и ole_lock_eyes , который, кажется, сумел продемонстрировать нечто более важное. Конечно, то, что люди вдруг резко приходят к религии после серьезных болезней, их разговоры о том, как Бог помог им забить мяч/шайбу/рыбу - что угодно - вызывают улыбку и сочувствие, а агрессивная политика церкви вызывает раздражение и злость, но меня идеологическая сторона никогда не волновала слишком сильно, будь то разговоры о детерменизме и недетерминизме, великом часовщике и теории вероятности, о спинах сцепленных электронов и других эйнштейновских парадоксах, о философских постулатах "credo quia absurdum" и о спорах платоников с аристотелевцами. Для меня религиозное чувство всегда определялось радостью от творчества и от красоты окружающего мира. Для меня религиозное чувство - это, прежде всего, эстетическое чувство. Каждый творческий человек знает радость процесса творения, знает что в этот момент он является как будто проводником чего-то свыше. Он знает, что чем масштабнее творение, тем глубже радость. Каждый гуманитарий знает, что он может почувствовать радость от сопричастности творению писателя или поэта. Но эта радость - сродни радости от красоты мира, потому что, когда ты наблюдаешь за звездами, морем и песками, ты не думаешь о том, что это продолжение тебя в бесконечность. Ты ощущаешь сопричастность самому масштабному из возможных творений - творению мира, чтобы ты на самом деле не думал о том, как этот мир был создан. И, мне кажется, уже за это чувство сопричастности творению можно не осуждать религию. Поэтому посмотрите лучше на полном экране вот этот клип и спросите себя, что вы чувствуете, смотря на снимки с горы El Teide на Канарских островах, где за всю неделю оператор проспал десять часов, пытаясь заснять как можно больше, и где в одну из ночей отголоски песчаной бури в Сахаре превратились на пленке в золотые облака. via ole_lock_eyes  (7 Comments |Comment on this)